Еженедельная авторская колонка;
Руководителя проекта «Курсы тактической медицины» с позывным «Латыш»
Эксклюзивно для канала «Два Майора»;
Часть 37
Командир обошел строй, когда небо еще было черным. Он останавливался перед каждым, вглядывался в лица, хлопал по плечу, что-то говорил тихо, почти шепотом. Слова тонули в утренней сырости, но мы слышали главное. Он говорил: «Держитесь. Берегите себя. У нас нет права умирать просто так». Когда он подошел ко мне, я почувствовал тяжесть его ладони, долгий, пронзительный взгляд. «Ты, главное, сам живым останься. Парни на тебя надеются», — сказал он. Я кивнул, сглотнув комок. Рядом стоял Митяй, сжав в кулаке медный крестик на потертом шнурке. Тот самый, что батюшка протянул ему в разрушенной церкви. Митяй тогда хотел отдать его мне. Теперь он стоял, перебирая крестик в пальцах, и смотрел куда-то в сторону леса.
После обхода командир махнул рукой. Мы молча двинулись к машинам. Нас ждал МТЛБ — старенький, с облупившейся краской. Он стоял в низине, уткнувшись носом в грязевую кашу. Мы полезли внутрь, помогая друг другу, рассаживаясь вдоль бортов. В десантном отсеке пахло соляркой, прелой ветошью и железом. Кто-то чиркнул зажигалкой, прикурил, и на секунду вспышка осветила усталые лица, впалые щеки, глаза, которые видели слишком много. Митяй сел напротив, прижавшись спиной к холодной броне. Я заметил, как он сунул крестик за пазуху, под бронежилет, и прикрыл глаза. Никто не спал, но все молчали. Каждый думал о своем. Кто-то перебирал фотографии в телефоне, кто-то просто грыз ноготь. Я поймал себя на мысли, что считаю удары сердца. Раз, два, три. Пока бьется — я живой.
Мы выехали затемно, без фар, двигаясь по разбитой грунтовке, которую знали до каждой кочки. МТЛБ шлепал гусеницами по лужам, иногда его заносило, но водитель уверенно вел машину вперед. Я смотрел на серое полотно дороги, на черные силуэты деревьев, проплывающие мимо, и думал о том, что где-то там, за горизонтом, нас ждет передовая. Ждет не просто так, а с определенной целью. Нам сказали: есть задача, нужно продержаться двое суток, дать возможность основным силам зайти с фланга. Двое суток. Это много или мало? В обычной жизни — мгновение. Здесь — целая вечность, за которую можно потерять все.
В голове крутились обрывки мыслей. О доме. О матери, которая каждое утро ставит свечку. О деде, которого мы похоронили в своем сердце. О собаке, что выла на луну, провожая нас. И о тех, кто уже не вернется. Я знал, что статистика неумолима. Кто-то из нас не доедет обратно. Этот холодный расчет сидел в голове, как заноза. Но я гнал его прочь. Нельзя думать о смерти, когда едешь навстречу ей. Надо думать о жизни. О том, чтобы сделать все правильно. Чтобы ни один патрон не улетел в молоко. Чтобы рука не дрогнула, когда нужно накладывать жгут.
Я толкнул Митяя. «Слушай, а ты веришь во что-нибудь?» — спросил я, глядя на его грудь, где под тканью угадывался крестик. Он помолчал, потом ответил, не открывая глаз: «Верю». «И я», — сказал я. Митяй открыл глаза, посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха, только какая-то глубокая, спокойная решимость. «Свечи те, в церкви, не зря горели. И батюшка не просто так нам этот крест дал. Для него это тоже была вера в нас», — тихо добавил он.
Машина начала замедляться. За бортом послышались голоса, команды. Мы подъезжали. Я поднялся, поправил бронежилет, проверил, на месте ли аптечка. Руки больше не дрожали. Они были твердыми и спокойными. Митяй встал рядом, поправил автомат. Люк открылся, в лицо ударил сырой, холодный воздух, пропитанный запахом гари и сырой земли. Мы спрыгнули на землю, ноги утонули в грязи. Вокруг, в предрассветных сумерках, уже мелькали фигуры бойцов, слышался шепот, металлический лязг. Мы на месте.
